Шоу-человек Отар Кушанашвили известен как скандалист и провокатор, ещё как журналист, который на русском языке пишет лучше, чем говорит на родном грузинском. За красным словцом он не лезет в карман, а выдаёт его всем телом. Икона авантюризма почтила нас визитом с презентацией своей первой книги «Я. Книга-месть». Презентаций было три, их можно сравнить с гастролями ненавистного всему живому Филиппа Киркорова – полный аншлаг. Отару это так понравилось, что он уже готовит вторую книгу, и её успех аншлагом не обойдётся: от второй будет просто тошнить. Почти наугад получилось поймать «швили» в баре отеля Кемпински, где и была принята исповедь всюду гонимого и всеми любимого поклонника виски.
Петербург
Семьсот тысяч человек перед глазами. Два триумфальных мероприятия. Завтра ещё одно. Если абстрагироваться от мелочей – а плохая организация, это мелочь при ближайшем рассмотрении – то я очень доволен. Там было много приятных людей, которым никак не прикажешь любить, у которых не купишь симпатию.
Когда ты выпускаешь книгу, сам процесс состоит из автограф-сессии и двадцатиминутного пробегания по верхам. По своей инициативе я провел два сеанса по несколько часов. Если говорить рыночным языком, я продавал продукт, должен был убедить их, что им нужно купить эту книгу. Они её долго листали. Я же понимаю, что у людей глаза разбегаются: сегодня такой широкий выбор для чтения.
Пробки здесь много раз хуже, чем в Москве, я тебе со знанием дела говорю. Четыре часа ехал до маленького магазина, приехали – ждут, я тут же отказался от кофе, вышел, извинился: не по моей прихоти опоздали, я-то вовремя сел в машину.
Куча вопросов про Киркорова, про Стаса Михайлова. Я был очень трепетным по отношению к артистам. Девушки спрашивали про своих любимцев, а у меня ничего хорошего для них нет, говорю: «Хорошие!». А про себя думаю: «Ну, это же отчаянная не правда, братан». Я люблю Take that, Гари Барлоу, но у меня даже иллюзий нет, что они знают кто он такой.
Я не могу сказать ничего плохого, поэтому говорю только хорошее про братьев Меладзе, но они у меня в конце списка, потому что грузины. И тут же возникает вопрос, и я тут же оправдываюсь, что про Сосо Павлиашвили хорошего ничего не говорю, хотя он тоже грузин. Про Агутина ни слова плохого не могу сказать, притом, что он сложнейший персонаж. А «рыжего Иванушку» – ты знаешь – этого я не упущу никогда из поля зрения.
Я приехал оправдывать и иллюстрировать собой содержание книги. Она вышла десятого октября, и первого ноября я поехал по стране с презентациями. Был уже в Самаре, Саратове, Волгограде, Челябинске. Меня устраивают результаты. В Тверь съездил на машине: маленький магазин, пришло человек пять, и все равно с такой же радостью рассказывал.
Но одиннадцать лет перманентных поездок – через день – уже само путешествие, сам процесс мне не нравится. Старичок, я затворник такой, что...
Образ
Я нещадный коперист фронтмена Take that Гари Барлоу. Уж очень хочется быть похожим на него, но рожей не вышел. Визуальное сходство нахожу с Шоном Пеном. А потом это глубочайший, невероятный актер. И раз уж другого похожего образца нет: дотянуться не дотянусь, но как ориентир можно взять.
Есть хорошее настроение, думаешь: давай, поулыбайся. А если мой выход на публику задерживают на десять минут, то я уже перегорел. А потом теряешь интерес к происходящему. Это очень плохо. Себе не интересен, не то, что людям.
Перед выходом маму, папу вспоминаю: тех, кто меня любит. Когда перестало получаться шоуменить в официальном смысле, я распрощался с публичными выступлениями и ушёл в печатную журналистику. А вот не коммерчески получается. Почему так? Книги это не гастрольная поездка – получается, а вот за деньги не получается.
Выпуск десять книг в финансовом отношении не сопоставим с пятнадцатиминутным выступлением на корпоративе какого-нибудь Межпромбанка, условно, или Альфа-банка. Не заменит. Эти минуты перекрывают всё. Десять книг – тридцать копеек и тридцать тысяч евро – за десять минут.
Мысли
Я чуть не погубил себя перебарщиваниями, что касается ментального онанизма. Я самоедством занимаюсь, по-моему, чрезмерным. Это хорошо, если не сказывается на том, что приносит пополнение в портмоне.
Всё не так. Не каждый день, но может быть через день – эта часть представляет меня уязвимым, а я должен быть уверенным в себе человеком. Не там пишу, не так пишу – бесконечный самоанализ. Я не думаю, что это правильно. А потом идёшь и делаешь. Утром встаёшь, вроде, полегче. Не так плохо всё нарисовал. И по кругу. Очень сложно мне с самим собой.
Бог
У меня есть крупный счёт из-за мамы, есть претензия. Если что-то такое существует, то она не должна была так страдать. Она заслужила право уйти по-другому. Знаешь, как в фильмах голливудских, в воздухе повисает вопрос: «Ну и что?». Она прожила праведную жизнь, почему так страдала? Она страдала от боли. Она говорила: «Облегчите мне кто-нибудь!». Поскольку у нас в стране эвтаназия под запретом, я не мог ей облегчить участь. Теперь для себя закрыл эту тему. Не могу сказать, что я материалист, но этот вопрос очень болезненный для меня. Я не понимаю, почему я не сдох, почему боль?
Думаю, без кокетства, что смерть будет чудовищна. А кто не грешник, кто нет? Кто себя объявляет праведником, тот и оказывается самой свиньёй. Нет страха смерти сейчас, когда пятый десяток: страх за то, как время летит. Оно шло-шло и вдруг понеслось. Лет с тридцати пяти. Раз и года нет, раз и года нет. Все бежит, а ты ничего не делаешь. Дети выросли, а главного нет. А что главное? Если б я знал. Меня не устраивает ничего. Нет довольства. Думал, что будет что-то. Я не забываю о том, что сделано, но злость берёт от того, что мог бы сделать гораздо больше. А что именно больше – не знаю.
Поступки
На чемпионате мира по футболу в Португалии, я выбегал на поле, что бы судью отп#здить. Во-первых, это был самый неудачный для нас чемпионат, мы играли с хозяевами, и так понятно, чем русская сборная была для них. Команда наша бездарная. Мы не играем, а нас ещё и унижают. Начали кричать: «Да хоть ты сделай что-нибудь уже!». Да, пойду и сделаю, пойду и сделаю. Я думал, что меня поймают, откуда я знал, что они дэбилы? Надо было поймать и избить меня до полусмерти.
Я перелез, стою, никто ничего не делает. Пробежал десять шагов, никто не ловит, как лимонадного Джо. Думаю: «Ну, догоню, он же близко». Ещё успел Луису Фигу пожать руку – это самое главное. Пожал руку, добежал до судьи, а судья был такой, чистой воды п#дрила. Отступал от меня Волочковой: ножка за ножкой. Поскольку мы иногда выбегаем здесь в России, хулиганим, думал, что это просто проступок. Я не знал, что это уголовное преступление. Выбегал избить его, получить подзатыльник и вернуться. Но вернулся много дней спустя, с пустыми карманами.
(В интервью телеканалу Russia.ru в грубой форме, подкрепляя жестами высказался о деятельности президента Грузии Михаила Саакашвили). Я в раж впадаю. Сидит съёмочная бригада, они меня слушают, им нужно отснять видео материал, и я в какой-то момент перестаю себя контролировать. Я говорю, и это вызывает оживление у людей, всеобщий полувосторг и меня начинает нести. Хотя по сути это было то, о чем я думал, но форма, в которой я высказал свои мысли, была за пределами добра и зла.
И я за это поплатился. Меня год не пускали на родину, когда папа заболел. Могли бы за#башить просто, незаметненько так. Я хотел поехать, но получил отказ. Тогда обратился к уважаемым людям, к сожалению, к ворам в законе. Ты будешь удивлён, но главный вор в законе – которого сейчас посадили за убийство – решал вопрос моей поездки к папе. Он помогал мне, как грузин грузину. Я поехал туда, а потом задним числом посмотрел своё выступление краем глаза, и ужаснулся. Я бы понял тех людей, которые меня прибили бы за это. Обычно избегаю смотреть, а тут посмотрел в гостях и подумал: ну, странно, что живой вообще.
«Я. Книга-месть»
Покупайте мою книгу, потому что она написана парнем, у которого есть опыт по выживанию. Потому что её написал парень, хоть сколько-нибудь вам известный: он известен, коль скоро вы читаете это интервью. Инструкция по выживанию заключена не в буквальном смысле, её не прочтёшь в тексте. Эта книга вам для того, что бы сверить часы, сопоставить со своими мыслями по выживанию. И потом, я нахальным образом уверен, что она блестяще написана.
Меня так Айзеншпис научил, покойный. Если речь идёт о том, что бы сбыть, ты уже не думаешь: правильно или не правильно.
Книга вторая
Сейчас начнётся история со второй книгой. Тебя стошнит. К марту месяцу слышать не сможешь больше о ней, не захочешь, будешь Интернет вырубать из розетки. Пока люди не возьмут эту книгу, я не отстану. Уже начал её писать, она будет как фильм Бена Аффлека «Прощай, детка, прощай». Это сценарий, который никогда, наверное, не будет осуществлён, а так же рассказики художественные, очерки про других людей.
Например, я очень хочу написать про братьев Самойловых из группы «Агата Кристи». Они совершенно не совпадающие ни в чём люди. Как сложилась жизнь, что один стал другом Владислава Суркова, а второго тошнит при имени любого кремлёвского человека. И они разошлись – конец эпохи «Агаты Кристи».
Обязательно напишу про таких ребят, как высокий и впалощёкий, очень нравящийся себе редактор журнала Собака.ru – Андрей Савельев. А потом я возглавлю его фанклуб. Есть порода людей, которой я восхищаюсь. Они имеют точное знание вещей, точный взгляд. Мой любимый товарищ Игорь Николаев при появлении на горизонте фотографа говорит: «Исподлобья! Исподлобья! Все смотрим исподлобья!». Мы хохочем, а он искренне издевается над собой статусом поп-звезды. «Смотрите исподлобья, вот боль!» - это очень смешно.
Савельев – апофеоз этого явления. Причем я полагаю, что он это делает на полном серьёзе. Такой неотразимый паренёк. Кульминацией было, когда он опубликовал фотографию с каким-то редактором отдела моды, признался ей в любви и сказал: «По-моему мы офигенные». Поскольку я обладатель семи «Оскаров», тридцати пяти «Грэмми» и шестнадцати призов за вклад в грузинскую журналистику, мне кажется, что я нелепый и так, и так. Мне бы в голову не пришло такое сказать. Поэтому, наверное, со мной дружат все.
Я думал, что это шутка, а потом почитал его редакторские колонки. И он пишет вот это все, перемещаясь с континента на континент, пожимая на ходу руку Бараку Обаме, забегая на светский раут и отмахиваясь трусами от Шарлиз Терон. Это в моём исполнении смешно звучит, а там: «Я знаю о жизни что-то такое!». Никто, мой друг, не знает о жизни ничего.
Выжил
Я приехал в Москву без иллюзий, а если они и были, то быстро растворились. Работал везде, где можно было. Не отказывался ни от чего. Мало думал, больше делал. Мне надо было вставать в пять утра, мыть, бегать, прыгать. Тогда по-другому всё было. Может быть, это самоедство пришло, потому что я могу вот так спокойно сидеть и пить виски. Я покупал газеты в одном и том же месте: на развале, на Павелецком вокзале. Туда каждое утро приходил человек, он видел, как я одет и пытался завести со мной разговор. Оказалось, что он работает главным редактором одного советского журнала. На вопрос, почему я не учу русский язык, я ему ответил, что мне бы купить буханку хлеба. «Тебе никто не мешает параллельно писать письма главным редакторам московских изданий» - сказал он. «А какой у меня адрес? Камера хранения номер три?» - отвечаю ему. Мне все-таки везёт на людей. «У меня здесь есть комната в коммунальной квартире. Поживи, если хочешь» - предложил он. Я подумал, что если человек предлагает, то почему нет? И взял ключи. Начал писать письма главным редакторам, и указывал телефон для связи, который был в этой коммуналке, я до сих пор его помню: 230 71 50. И, вдруг, звонок. С чего, почему позвонили мне?
Профессия
Газета «Комсомольская правда», сайт kp.ru, газета «Советский спорт» - для любого хорошего публициста это обычные заурядные издания. А я невероятно горжусь работать с ними после долгого пребывания у шоу-бизнесовой сказки. Для меня с ними работать это невероятное удовольствие. Мне нравится представлять, как я приеду в субботу вечером в Москву, в воскресенье сяду писать, у меня есть пять-шесть тем. Невероятная радость, что я пишу от руки. Когда все только начиналось, такого удовольствия не было.
Двадцать шестого числа я ухожу в подполье, как спортсмены уезжают в тренировочный лагерь: читаю книги, которые не успел прочитать, смотрю кино, встречаю Новый год с семьёй и учусь пользоваться компьютером. И все это не общаясь ни с кем из внешнего мира. Так до Старого нового года.
Будни
Кто-то из семерых детей всегда со мной: двое-трое. Это значит, что я о них забочусь и не веду ненормативных военных действий дома. Это значит что утро очень раннее, потом итальянские сеансы любви, прогулки и долгие разговоры. Позже я диктую свои статейки по телефону – не посылаю, мне не с чего – кому-то в редакции. Раз в неделю приношу этому святому человеку шоколадочки, грузинское винцо. Чтение статей заканчивается часа в два.
Потом я еду рожей торговать. Если приглашают на программу Малахова – еду туда. Сейчас, вот, приехал рожей торговать, что бы книга продавалась. Всегда есть повод куда-то съездить. Это продолжается до семи-восьми часов вечера. Потом я возвращаюсь, провожу время с детьми, которые не со мной. Далее, пишу. Если это фундаментальный проект – книгу, например. И затем наступает самая замечательная часть дня, когда я сам с собой беседую, набрасываю планы, что бы завтра с утра начать всё с начала. Вот сейчас я расфокусированный из-за поездки. И мне будет неимоверно сложно вернуть форму по приезду. Есть люди, которым это легко даётся, а если я вышел на три дня застольев, то должен буду две недели только возвращаться к рабочему состоянию. Я с трудом собираюсь, а «Советский спорт» и kp.ru никто не отменял: это деньги, гонорары.
И если бы не самодисциплина, то давно бы уже песни запел, как Игорь Григорьев. Но, наверное, я не совсем больной, подвергать людей такому испытанию. Чувство юмора какое-то у меня есть, потому что это нелепо. А он, я думал, что шутит. Приехал на день рождения: «У нас концерт Игоря Григорьева». Какой концерт, он что больной? Сейчас с бэндом будет выступать. Это чудовищно, это поющий Куценко.
Корпоративы
Корпоративы – самый главный заработок. У Игоря Матвиенко есть хорошая версия на этот счёт: ты должен попасть в обойму. Тебя показывает Первый канал, потом какой-нибудь богатый человек приглашает славить его. Если ты этим шансом воспользовался, хорошо провёл – что синонимично «лизал хорошо» – то ты попадаешь в обойму. Так начинаются лёгкие деньги, и продолжаются они бесконечно.
Александру Николаевичу пятьдесят лет и ты идёшь, объявляешь артистов, ходишь между столиков с шутками, за два часа зарабатываешь вчетверо больше – да какое там вчетверо – в пятьдесят раз больше чем, если напишешь «Войну и мир». Но туда попасть сложно. А уж по доброй воле оттуда уйти – невозможно: слишком хорошие деньги. Но я принял решение и ушёл.
У меня есть какие-нибудь очень хорошие корпоративы. Очень хорошие. Например, зовут в Самару. И ты говоришь: «Я не поеду туда, не хочу». Опять приезжают: «Я не хочу». «Ну, сколько тебе денег дать, что б компенсировать твоё отсутствие?». Я назвал цифру, думал, что отпугнёт и не позовут больше. Проходит три дня: «Хорошо, приезжай». Поехал, провёл и на несколько недель избавился от головной боли: как прокормить детей. А вел то всего: «Великий грузинский соплеменник, дай поцелую тебя в х#й!». И все.
Я думал, что журналистика более привилегированная и прибыльная профессия, а здесь без шоуменства нормально не прожить.
Правда
Не все люди хотят быть еб#ными участниками «Ада-2». Когда к Энди Гарсиа – кого я боготворю – подошли во время съёмок второй части фильма «Крёстный отец» и предложили обложку журнала Time взамен на то, что он расскажет какой Аль Пачино в жизни, он в ответ спросил корреспондента: «А почему вы решили, что я хочу быть на обложке журнала Time?». Это много объяснят из характера Энди Гарсиа, который вроде хороший актёр, но последнее время снимается в каком-то г#вне. «Я хочу быть известным, но не потому, что рассказал, как Аль Пачино ковыряет пальцем в носу» - вот главная мысль. А мне кажется, что я всегда был тем парнем, который бы заложил Аль Пачино, что бы попасть на обложку – в нашем варианте – «ТВ парка».
Ответ на вопрос, который всех мучает: Трахтенберг себя подбадривал, что бы быть в форме. Вот удивительным образом всегда хотелось правильно ответить на такой вопрос, а когда они стали уходить один за другим – я скажу, что в девяти случаях из десяти не возможно иначе никак. Успех уходит. Каждый успешный человек думает, что он уже не успешный. Трахтенберг был одним из тех, у кого доходило это ощущение до состояния аффекта. Мысль о том, что какой-нибудь Антон Камолов его опережает в популярности, заставляла бегать Рому в туалетную кабинку со словами: «Почему он получает семь, а я стал получать пять?».
Он был очень даже стоящим, когда только приехал в Москву. Потом пришли молодые. И он начал страдать, слишком эмоционально относиться к моменту утери успеха. Рома просто забыл то время, когда он убрал старую гвардию своими гонорарами. А ведь никто не зарекается на завтра. Вообще, люди очень слабые. Когда у меня настал момент подоконника, меня спасли дети. Но и сейчас мучают панические атаки: а если я заболею? если остановлю конвейер? И что бы их остановить, я говорю себе: «Вот сейчас ты приехал сюда: отдохни». Поэтому у меня хорошее настроение.Александр Чуев
Geometria.ru
Комментариев нет:
Отправить комментарий